Проспект Международной Конференции
5 - 7 октября 2012г.
«Материал для размышлений»: В повседневной жизни на нас обрушивается настолько интенсивный шквал художественных образов – от чисто декоративных до намеренно оскорбительных, – что неудивительно, что они так редко трогают нас. Мы, похоже, утратили понимание того, что искусство может приносить в нашу жизнь. Как художник, который работал и выставлялся как в Соединенных Штатах, так и за рубежом, и который также находится в контакте с молодыми художниками, обучая их, как вы видите место искусства в современной жизни?
Пол Рейнард: Это сложный вопрос, так как в настоящее время слово «искусство» используется для обозначения великого множества творческих видов деятельности, требующих различных уровней мастерства. К еще большей неразберихе существует огромная разница понимании искусства западным миром и другими культурами и традициями, в которых понятие искусства, как мы понимаем его сегодня, вообще не имеет смысла. С другой стороны, творческая деятельность существует с начала человеческой истории. Кажется, что она отвечает особой потребности человека и находит свой источник в чувствах.
В некотором смысле ваш вопрос можно сформулировать так: «Каково место любви в нашем обществе?».
Конечная цель произведения искусства - не развлечение, но передача или раскрытие внутренней тайны, которую художник, композитор или скульптор считает необходимым исследовать посредством своего ремесла. Тогда в языке без слов выражается нечто, что говорит непосредственно вашему сердцу, и вы чувствуете в себе некое «вопрошание», как это чувствовали столь многие люди, глядя на рисунки пещеры Ласко или «Мону Лизу» Леонардо да Винчи.
МДР: Вы упомянули о любви. Как вы видите связь между любовью и искусством?
П.Р.: Можно сказать, что одно находится внутри другого. Когда смотришь на великое произведение искусства, то отвечаешь на зов скрытой, невидимой вибрации, которая находится за пределами идеи красоты. Вы чувствуете, что вам предлагается разделить это видение и даже участвовать в процессе, где центр тяжести находится в чувствах. Это очень похоже на состояние любви.
МДР: Когда вы говорите, что чувствуете в себе «вопрошание» перед «Моной Лизой», что вы имеете в виду?
П.Р.: Это не вопрос для ума. Это состояние. Я поражен тем, что говорил Андре Мальро. Он определял произведение искусства как нечто, обладающее «настоящим». «Мона Лиза» была написана несколько веков назад и, тем не менее, можно признать, что нечто в ней еще присутствует. Созерцая эту очень старую картину, вы встречаете то, что присутствовало во время ее написания и по-прежнему присутствует в тот момент, когда вы видите ее. Что стоит за тем, что находит отклик во мне сейчас? Как такое произведение искусства, пройдя сквозь века, не потеряло своей силы?
МДР: Вы хотите сказать, что великое произведение искусства изменяет наше состояние?
П.Р.: Да, иногда, если я достаточно чувствителен, я могу получить впечатление о каком-то состоянии вне времени.
МДР: Природа дает нам впечатления красоты и вневременья. В чем разница между листвой растений и шедевром искусства? Где природа отличается от искусства? Является ли художник маленькой версией Творца, или в искусстве есть что-то специфически человеческое?
П.Р.: Я считаю, что целью искусства является выявление наличия различных уровней реальности; реальности, находящейся за пределами формы. В то же время эта реальность неизбежно выражается в какой-либо форме, будь то картина, поэма, песня. Может быть, именно эта способность к восприятию двух разных реальностей в одно и то же время является специфически человеческой. Знаете ли вы замечательную картину Му Ци - китайского мастера тринадцатого века, - под названием «Шесть плодов хурмы»? Это просто натюрморт, шесть плодов, но что-то еще проявляется через безупречность мастерства, и вас влечет за пределы какого-либо чувства красоты или эстетики. Это как вневременная медитация.
МДР: Так вы хотите сказать, что вопрос о красоте вторичен?
П.Р.: Мы унаследовали понятие красоты как самоцели от греков. Тот факт, что красота иногда приходит как результат, не означает, что это цель. В любом случае «красота» остается весьма субъективным понятием.
МДР: Если не красота, то что нам нужно от искусства?
П.Р.: Наша современная цивилизация не дает пищи для наших чувств. Большая часть западного образования является ярким примером этого. Ум развит, иногда во внимание принимается тело, но чувствам почти никогда не уделяется внимание. Чувства также необходимо развивать. Вполне возможно, что главная роль искусства заключается в выполнении этой задачи. Искусство – это способ получения знания через чувства − знания, которое соотносится с внутренним смыслом жизни. Я всегда помнил некоторые цитаты Леви-Стросса, которого никто не будет обвинять в том, что он мистик. В «Уме дикаря» (Savage Mind) он говорит, что «искусство лежит на полпути между научным знанием и мифологическим мышлением. Своим мастерством художник создает материальный объект, который является также объектом знания».
МДР: Как вы понимаете знание в искусстве? Я думаю, что это связано с идеей того «вопрошания», о котором вы говорили раньше. Это не такой же вид «вопрошания», который каждый чувствует, например, глядя на листья?
П.Р.: Нет, потому что листья совершенны сами по себе. Произведения искусства неизбежно не закончены. Это путь обучения. В конечном счете, то, что может проявиться, является новым пониманием художником самого себя.
МДР: В таком случае «Мона Лиза» еще не закончена?
П.Р.: Что-то остается открытым.
МДР: Является ли этот незаконченный аспект субъективным переживанием художника или за этим опытом есть реальная уверенность?
П.Р.: Существует что-то очень реальное, что имеет отношение к вашей вовлеченности в работу, вы испытываете чувство весьма своеобразного качества, придающее смысл тому, что вы делаете. Но обычно эта связь не может сохраняться в течение длительного времени, бессознательно вас влечет к решению и завершению. Нить прерывается. Вы бы скорее приняли результат неполный, как он есть, потому что то, что можно было бы добавить, не принесет ничего нового и может исказить или даже разрушить то, что было достигнуто ранее. Вы хотите что-то выразить и пытаетесь сделать это с помощью каких-то средств - масла, красок, холста, - зная, что есть предел тому, что могут передать эти средства.
МДР: Вы говорите, что вы желаете что-то выразить. Тогда есть ли смысл в том, для кого вы рисуете, когда вы работаете?
П.Р.: На самом деле, нет. Рисование является своего рода необходимостью, это действие в качестве зеркала.
МДР: Но, конечно, вы продаете картины, вы предлагаете их миру. В некотором смысле через ваши картины возникает коммуникация.
П.Р.: Одно из самых больших различий между нашей культурой и культурой прошлого – это наше безумие относительно общения. Даже телефон становится устаревшим. Больше нет необходимости слышать голос. У нас есть факс, электронная почта и интернет. Огромный объем информации передается в мире каждую секунду, но обмен стал очень скудным. Искусство не пытается сообщать что-то, оно призывает к общению.
МДР: В таком случае всё искусство религиозно?
П.Р.: На самом деле, многое из того, что называется «религиозным искусством», - это не что иное, как пропаганда. Но ответ на ваш вопрос: «да», если под религиозным вы имеете в виду воскрешение в памяти Неизвестного.
МДР: Может ли развитие искусства также восприниматься как развитие отношений между более глубокой и более внешней частью себя?
П.Р.: Да, любое выражение качества - это результат такого отношения между двумя противоположными мирами, между двумя уровнями реальности. Здесь происходит следование в определенном направлении. И по мере того, как проходят годы, это углубляется или изменяется. Именно в соответствии с тем, что мы хотели бы выразить, меняется техника. Даже от одной картины к другой что-то нуждается в оживлении. Чувствительность углубляется, чувство становится, так сказать, более точным, и техника должна соответствовать этому, утончаться, настраиваться подобно тому, как должен быть настроен музыкальный инструмент в соответствии с тем, что собираются на нем исполнять. То, что остается узнаваемым от одного произведения искусства к другому, - это сущностное в художнике, его подпись, его собственный голос.
Существует еще один аспект, который я хотел бы затронуть. Когда я вижу, что эта картина дальше не идет, появляется расщепление. То, что я создал, мне больше не принадлежит, это не мое дитя. Это подобно сообщению, запечатанному в бутылке, брошенной в море. Может быть, когда-нибудь кто-то найдет ее и прочтет сообщение. Но для меня это уже принадлежит прошлому. Произошло что-то вроде смерти, что освобождает меня от отождествления с моей собственной работой.
МДР: Существует ли на данный момент признание различия между субъективным и менее субъективным?
П.Р.: Признается различие между личными образами индивидуальной фантазии и следом, оставленным опытом, полученным от другого уровня реальности. Наши музеи демонстрируют полный спектр: там есть работы, развешанные по стенам, как трупы, которые были мертвы задолго до того, как они были подписаны, и есть маленькие кусочки камней неизвестного происхождения, которые, тем не менее, по-прежнему наполнены энергией и даже сегодня способны затронуть нас и открыть наши сердца. Даже если мы не можем понять их скрытого содержания, мы чувствуем приглашение прикоснуться к их тайне. Это подобно творению внутри другого творения, раскрывающего каким-то образом нашу собственную непосредственность и реальный смысл истинного изображения.
Из журнала «Материал для размышлений» № 15 (2001 год)
перевод Татьяны Ровнер
